Как считать жертв жары: полтора века эволюции научных методов
В журнале «Научные исследования экономического факультета» МГУ вышла необычная работа «Влияние погоды и климата на смертность: изменение методологии исследования». Это — исследование того, как за полтора века ученые учились считать жертв жары и холода. Оригинальность статьи в том, что автор, Андрей Коротков, не измеряет температуру, а сравнивает методы — от записей метеорологов XIX века до нейросетей и пандемических моделей XXI века.
Оказывается, еще в 1886 году географ Уильям Моррис Дейвис описывал ледяные шторма в США, а в 1892-м российский климатолог Александр Воейков спорил с коллегами о природе холодов. Но тогда это была чистая физика атмосферы. Перелом наступает в 1936 году, когда в Детройте от жары за неделю погибают 295 человек. Кларенс Рут, автор того исследования, впервые связывает температуру, влажность, ветер и… род занятий умерших. Он выясняет, что фермеры и домохозяйки страдают по-разному, что мужчины переносят жару хуже женщин, а пожилые — хуже всех. Это был первый шаг от метеорологии к эпидемиологии.
Дальше — больше. В 1970-е ученые ставят эксперименты: обдувают людей холодным воздухом, помещают в тепловые камеры, измеряют давление и потоотделение. Выясняется, что у пожилых хуже терморегуляция, а «закаливание» действительно сдвигает порог восприятия холода. В те же годы появляется индекс «ощущаемой температуры» — тот самый, что сейчас показывает приложение на смартфоне. Он учитывает не только градусы, но и влажность, ветер и солнечную радиацию.
После катастрофической жары в Чикаго-1995 и европейской — 2003 года (тогда погибло около 80 тысяч человек) исследования становятся прикладными. Ученые начинают считать избыточную смертность не в целом, а по дням, возрастам, полу и даже по районам. Например, во Франции в 2003 году среди людей старше 95 лет смертность выросла на 46%, а среди 65-летних — только на 9,5%. Это позволило четко выделить группу риска.
Автор работы показывает, что методология постоянно усложняется. Если раньше волну жары определяли просто как «несколько дней выше 38°C», то сейчас используют процентили — для каждого города свои. В Москве опасной считается температура выше 97-го процентиля, в Лиссабоне — выше 95-го. Это важно, потому что 30°C в Сочи и в Якутске — совершенно разные стрессы для организма. Кроме того, теперь учитывают ночные температуры, загрязнение воздуха (особенно мелкие частицы PM2.5) и даже социальные факторы — например, в Пакистане жара 2015 года совпала с Рамаданом и отключениями электричества, а в Чикаго люди не открывали окна из-за страха грабежей.
Отдельный блок исследования посвящен экономике. Система раннего предупреждения о жаре в Филадельфии обошлась в 210 тысяч долларов, но спасла 117 жизней — каждая оценена в 4 миллиона. Япония субсидирует кондиционеры, создает «прохладные комнаты» и даже обучает курьеров присматривать за пожилыми. Но универсального рецепта нет — в каждой стране свои климат, урбанизация и бюджет.
В итоге Андрей Коротков выделяет пять структурных блоков проблемы: причины возникновения волн (климатология), пути воздействия на организм (медицина), ухудшающие факторы вроде смога (география), подсчет потерь (демография) и меры защиты (политика). А в конце добавляет шестой — социальное неравенство, которое превращает жару из природного явления в социальный катализатор.
Главный вывод: за 150 лет ученые прошли путь от простой фиксации холодов до сложных многофакторных моделей, но единого определения волны жары до сих пор нет, и это мешает сравнивать данные. Работа ценна именно своей исторической и методологической глубиной: она не просто констатирует, что климат меняется, а показывает, как именно меняются инструменты его изучения. Это не прогноз, а карта того, как наука учится спасать жизни — шаг за шагом, от термометра до Биобанка.
